И был день, и была ночь. И была земля пуста и безлюдна. И не было на ней ни Академии Наук, ни Институтов, ни научных работников, ни Научно-технической Библиотеки.

Архимед родил Птолемея. Птолемей родил Галилея. Галилей родил Фарадея. Фарадей родил Резерфорда. Резерфорд родил Петра Леонидовича Капицу. Петр Леонидович Капица родил много чего, в том числе, и ФИЗТЕХ. ФИЗТЕХ родил ФАЛТ, а ФАЛТ породил нас. И видим МЫ, физтехи 1981 года рождения, что это ХОРОШО!


 

 

Михаил Алексеев

"Александр Гончаров"

(роман в стихах)

 

1.

Киркинский самых честных правил,

Посватав к "шефу", говорил:

" Мол, устремляясь к звездной славе,

Построй, дружок, надежный тыл".

Я - из Воронежа - не близко -

Нужна Жуковская прописка,

На крайний случай хоть Москва,

Что все же хуже раза … в два.

Иначе мне придется туго.

Короче, корни чтоб пустить

И диссерташку защитить,

Я должен подыскать супругу.

Она готовить будет мне -

И буду счастлив я вполне.

 

2.

-​ Так думал проходимец юный,

Гуляя по Гагарин-стрит,

Общага - лучшая в Подлунной-

На этой улице стоит.

Общага ФАЛТовская наша!

Конечно, здесь живет и Саша,

В 150-ой наш герой

Изволит ночевать порой.

Там с ним живет и автор слишком

Маразматических стихов,

Любимец девичьих кругов,

Наш друг, чревоугодник - Мишка.

Но не одних студентов этих

Из всей общаги мы отметим.

 

3.

Кого ж еще, коль не девчонок!?

Вослед за Бернсом воспою

Глаза, чьим светом облученный,

Я музу раскормил свою!

Сентиментальнее Филлиды

И соблазнительней Армиды,

И, кроме прочих всех красот,

Что называется, - "сечет",

Она сидит в читалке людной,

Физтешка милая моя,

А я, дыханье затая,

Взгляд устремил на профиль чудный…

Что, впрочем, вовсе ни к чему

Уму и сердцу моему…

 

4.

Но не спеши, читатель добрый,

Искать виновницу похвал,

Напрасны домыслы, я образ

Здесь собирательный создал.

Но я увлекся, в самом деле,

Нестройные полились трели,

Пора, как видно по всему,

Вернуться к Саше моему,

А то он начал волноваться

И беспокоиться о том,

Чтоб у поэмы за бортом

Ему случайно не остаться.

Напрасны эти беспокойства,

Мой план совсем - совсем иного свойства…

 

К сожалению, роман не был дописан. Судьба, к тому же, развела автора и героя. Александр Гончаров на 3-ем курсе перевелся на ФОПФ, после окончания института работал в теоротделе ФИАН, потом женился, потом уехал в Америку.

Михаил Алексеев закончил ФАЛТ, распределился в город Миасс. Сейчас Миша живет в Челябинске, он глава большого семейства – отец трех(!) сыновей. Ниже приводятся избранные произведения Михаила Алексеева студенческой поры.

 

 

 

 

ЦИКЛ "ПСЕВДОСОНЕТЫ" (весна 1976 года)

 

Железная рука.

 

Не надо бы смотреть ей вслед -

Опять она не обернется.

Дрожит студенческий билет,

Под коим гулко сердце бьется.

В читалку лучше потащусь я,

Зароюсь в книжки с головой,

А если снова сердце хрустнет -

Сожму железною рукой!

 

Эх!

 

Разомну свои копыта - поиграю в бадминтончик!

Пообедаю досыта - оприходую талончик!

За матан возьмусь я круто,

Интеграл согну в дугу я…

 

Не пойду лишь почему-то

В гости в 127-ую*

(* - в 127 комнате жили девушки)

 

Без понятия

 

Она меня не понимает,

Не хочет, попросту, понять.

Не хочет выйти погулять

На улицу вечерним маем.

Не хочет - ладно, не беда.

Могу один я прогуляться.

Пойду. И буду улыбаться.

И спотыкаться иногда.

 

Хвала Физтешке

 

Тензоры - штука прекрасная,

Но ты прекраснее их…

 

На день рождения Старикова О. 02.01.1977г.

 

Нам радость адская сжигает души,

Зовем побесноваться мы и вас!

Олег нам предоставит свои уши -

Мы их потянем 18 раз!

Не становитесь на пути потока

Всех наших чувств, бушующих сейчас!

Олег нам предоставит свою щеку -

Ее мы чмокнем 18 раз!

Поверьте - в мире все к чертям я кину

За друга, что прекрасен, как алмаз!

Олег нам предоставит свою спину -

По ней мы хлопнем 18 раз!

Он выполнением приличья правил

Друзей до глубины души потряс!

Олег нам грудь сегодня предоставил -

И к ней прильнем мы 18 раз!

Отныне жизнь влачить не будем робко,

Чтобы огонь душевный не погас,

Олег нам предоставит свою попку -

По ней мы шлепнем 18 раз!

 

Покушение на романс

 

От жгучей страсти изнывая,

Горючи слезы льет корнет -

Ему красотка роковая

Который день не шлет привет.

Друзья ему: - Напейся, Мишка,

Иль шел бы к женщинам в трактир,

Коль долгожданного письмишка, Который день не шлет кумир.

Друзья ему: - Она забыла,

Твой элегантно-бравый вид,

Ты лучше глянь - твоя кобыла

Лягнуть майора норовит!

-​ Плевать! Пусть делает, что хочет!

Трактир?! Немедленно взорвать!

Пить водку больше нету мочи!

Жестка любимая кровать…

Друзья! Хочу гуся живого!

Перо я дерну из него,

И поэтическое слово

Найдет кумира моего!

 

Кай и Герда

 

Ужасной Снежной королевы край.

Здесь Белое безмолвие звенит.

Здесь Лед гораздо тверже, чем гранит.

Здесь замерзает неудачник Кай.

Мороз его уже почти сожрал,

Еще теплел лишь в сердце огонек,

Который умереть никак не мог,

Который, догорая, Герду ждал.

Он свято верил, что она придет

И руку теплую положит на глаза.

И лед растопит жаркая слеза,

И у мороза Кая украдет.

Он не напрасно верил - Герда шла.

По северной дороге, не спеша…

А в миг, когда он перестал дышать,

Она с прохожим разговор вела.

 

Песня рожденного ползать.

(на день первого полета первого дельтаплана в МФТИ и в Моск.области)*

 

Мне не Гали снятся и не Тани,

Не поля родные и леса,

Снится мне, что я на дельтаплане

На заре штурмую небеса.

Ой, не хило, братцы, ой, не хило!

Ткань легка и не подвел расчет -

Дельтаплан меня со страшной силой

В третье измерение влечет.

 

У него я каждый винтик знаю:

Вот колеса радуют глаза,

Хороша система подвесная,

А троса! Крученые троса!

Бьет в лицо поток шальной и крепкий,

Но зачем столь странное пике?!

Затрещали трубы словно щепки,

Заструились слезы по щеке.

 

Дорогие братцы и сестрицы,

Что случилось, сделалось со мной:

В порошок раздроблена ключица,

Не могу подвинуть я ногой.

Но в жару и в холод, и в ненастье

Вечно будет реять надо мной

Птицей, захмелевшею от счастья,

Дельтаплан ажурный и цветной!

(*- Первый дельтаплан был спроектирован и построен в 1978г. группой студентов во главе с Новиковым С, Ракитским Д, Приходько Н. И др.)

 

Алексей Чурюмов.

 

Синий Мальчик

(музыка Александра Агапова 75-76г.)

 

Вечер, словно Синий Мальчик,

В небесах играет в мячик.

Отбери - и он заплачет.

Не возьмешь - заплачешь сам.

Только все свои удачи

Я отдам, с собой в придачу,

Красоте его горячей,

Голубым его глазам.

Я отдам свои надежды

Тишине его мятежной,

И в разлуке неизбежной

Одного себя виня,

Все, чем я скупился прежде,

Я отдам ему - в надежде,

Что и он ответит тем же,

Что и он поймет меня.

 

Дорогой мой, добрый вечер!

Ты зажги поярче свечи:

Нашей дружбы, нашей встречи -

Золотые огоньки.

Подними Луну за плечи

В белом платье подвенечном,

У Тебя, мой Добрый Вечер,

Я прошу ее руки.

Я прошу - какая жалость!

Для тебя же это малость -

У меня же не осталось

В этой жизни ничего:

Только Ты, Она и старость -

Так имей, имей же жалость,

Подари мне эту Малость -

И возьми меня всего!

 

И дождь смывает все следы…

(музыка А.Агапова)

 

Как часто мы не бережем

Судьбой подаренные годы,

И понимаем, что живем,

Когда и жизнь уже проходит,

Когда, склоняясь под дождем,

Грустят опавшие сады,

Но жизнь уходит: день за днем -

И дождь смывает все следы!

 

Гуляет осень за окном

В листве увянувшего сада,

И слезы смешаны с дождем,

 

 

И их скрывать уже не надо.

Нам не мечталось о другом,

Когда вокруг цвели сады

 

 

Но жизнь уходит: день за днем -

И дождь смывает все следы…

 

Песни на стихи великих поэтов сочинял Александр Зяблицкий.

Анна Ахматова:

 

Тот город, мной любимый с детства,

В его декабрьской тишине,

Моим промотанным наследством

Сегодня показался мне.

 

Все, что само давалось в руки,

Что было так легко отдать:

Душевный жар, молений звуки

И первой песни благодать -

 

Все унеслось прозрачным дымом,

Истлело в глубине зеркал…

И вот уж о невозвратимом

Скрипач безносый заиграл.

 

Но с любопытством иностранки,

Плененной каждой новизной,

Глядела я, как мчатся санки,

И слушала язык родной.

 

И дикой свежестью и силой

Мне счастье веяло в лицо,

Как будто друг, от века милый,

Всходил со мною на крыльцо.

 

 

Шекспир Сонет №50.

(музыка А.Зяблицкого)

 

Как тяжко мне, в пути взметая пыль,

Не ожидая дальше ничего,

Отсчитывать уныло сколько миль

Отъехал я от счастья своего.

 

Усталый конь, забыв былую прыть,

Едва трусит лениво подо мной,

Как будто знает: незачем спешить

Тому, кто разлучен с душой родной.

 

Хозяйских шпор не слушается он

И только ржаньем шлет мне свой укор.

Меня больнее ранит этот стон,

Чем бедного коня - удары шпор.

 

 

Я думаю, с тоскою глядя вдаль:

За мною - радость, впереди - печаль.

 

 

На мотив песни А.Дольского Владимир Самонов сочинил

 

Посвящение друзьям-однокурсникам, ежегодно собирающимся осенью в Жуковском.

(подражание А.Дольскому)

 

Под нежные звуки гитары

И голос негромкий певца,

Ребята, помоем стаканы,

Нальем в них немного винца,

И выпьем за тех, кто не с нами,

За тех, кто был с нами не раз,

За тех, кого вспоминаем,

За тех, кому хуже без нас.

И вот, наконец-то, забыты заботы,

И вот, наконец-то, уходит усталость,

Мы пьем понемножку,

Живем потихоньку,

Эх, сколько же нам осталось?

Хоть я не наивен, как прежде,

Прошу все ж: - Браток, подожди!

Живу я и верю надежде,

Что беды пройдут, как дожди.

Я, вот уже многие годы,

Всегда, как сюда прихожу,

Внося проблем своих горы,

Домой налегке ухожу.

И пусть, наконец-то, оставят заботы,

И пусть, наконец-то, отступит усталость,

Хоть выпито много,

Хоть прожито много,

Но много еще осталось!

 

МАЛЬЧИШ-КИБАЛЬЧИШ

(стройотрядовская сказка-быль)

Васе Носику посвящается

В те дальние, дальние, дальние годы, когда звали нас по имени, а отчества не было и в помине, жил да был на свете Мальчиш по прозвищу Кибальчиш. Жил он с Отцом и Старшим Братом, а Матери у них не было. Отец целый день котлован под аэродинамическую трубу роет, старший брат землю из того котлована вывозит, да и сам Мальчиш без дела не сидит: то вместе с другими мальчишами на "военку" ходит, то пулю пишет. Растут "горы", свистят "пули": "Вист… вист… вист…". Вот как-то раз, дело к вечеру, приходит Мальчиш в институт на пятую пару, но никак ему не спится, никак не засыпается: то ли ему лабу Додонову сдавать, то ли он утюг в общаге забыл выключить. Вдруг, видит Мальчиш: стоит у двери мужик. Джинсы на нем американские, прическа модная, куртка стройотрядовская, а значков на ней - ну, просто, видимо-невидимо! - Эй! Вставайте! - крикнул мужик, - В Приморский отряд набор объявляют! - Достал Отец свой старый рюкзак и говорит сыновьям:

- Ну что ж, Старший, котлован я глубоко вырыл - долго его тебе засыпать придется!

-​ Ну что ж, Кибальчиш, жизнь я круто прожил, доживать ее, видно, тебе придется!

И ушел Отец в Приморский отряд. Вот день-другой проходит, снова сидит Мальчиш на лекции.

И все вроде бы так, да что-то не так. Но вдруг видит Мальчиш: стоит у двери мужик. Джинсы на нем польские, стрижка военная, куртка спортивная, а на куртке - значок ударника ССО. - Эй, вставайте! - крикнул мужик, - пришла радость откуда не ждали - Казахстанский отряд набор объявляет! Снял Старший Брат свою штормовку и говорит: - Ну что ж, Мальчиш, щи - в столовке, конспекты - у Вовки, живи, как знаешь, а меня не дожидайся! - И уехал Старший Брат в Казахстан. Снова не спится Кибальчишу на лекции. Вдруг, видит Мальчиш: стоит у двери мужик суровый. Джинсы на нем тираспольские, волосы всклокочены, куртка порвана. - Эй, вставайте! - крикнул суровый мужик, - пришла радость откуда не ждали. Подмосковный отряд набор объявляет! И цемент есть, и песок есть, и комиссар есть, да бойцов не хватает! - Поглядел Мальчиш вокруг, а никого уж не осталось, только стоит у доски один старый дед во сто лет и иероглифы какие-то пишет. И такой он старый, что даже с доски стереть не может, только все стоит и пишет, и пишет, не оглядывается… Больно-больно стало тогда Мальчишу, побежал он в общагу и громко-громко крикнул: - Эй вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам мальчишам только "пулю" писать, да в "военку" играть?! Или нам дожидаться, когда нас во внутренний отряд запишут?! Выходи на подмогу! Даешь - Подмосковье! - Как услышали такие слова мальчиши, как закричали на разные голоса: "даешь?!", "да - ёшь!", "ну, ты даешь!" - кто в дверь выбегает, кто в окно вылетает - все хотят на подмогу! Только один Мальчиш-Плохиш захотел поехать в шабашку, но никому ничего не сказал, штаны подтянул - и побежал вместе со всеми.

И вот работают мальчиши от светлой зари, до темной ночи: утром собирают, а вечером разбирают, вечером построят, а с утра снесут. И только один Плохиш не работает, только все ходит и высматривает. Вот, как-то раз, заходит он за сарай… и видит: громада ящиков, а в ящиках цемент да песок, цемент да песок. - Ага, - обрадовался Плохиш… А в это самое время спрашивает Главный Шабашник своих Шабашников: - Ну, что, шабашнички, как наши делишки-то? - Отвечают ему Шабашники: - И Отцы без цемента сидят, и Старшие Братья без песка, но, откуда не возьмись, появился тут Мальчиш-Кибальчиш, и никак мы с ним не справимся! - Вот сидят Шабашники – думают: что бы им такое сделать? Вдруг видят: вылезает из кустов Мальчиш-Плохиш и кричит: - Радуйтесь, радуйтесь, Шабашники! Это я, Плохиш, придумал, как вам услужить! - Обрадовались Шабашники, записали Плохиша в свою Шабашку и выдали ему полбанки… варенья и полбанки… печенья! Сидит Плохиш, жрет - и радуется.

А на следующий день выходит Мальчиш-Кибальчиш по утру за сарай… и видит: нет ящиков! - Измена! - закричал Кибальчиш. - Измена! - закричали мальчиши, но тут налетели Шабашники, схватили Мальчиша и привели его к Главному Шабашнику. И спрашивает его Главный Шабашник: - Отвечай мне, Гордый Мальчиш, нет ли у вас каких-то тайных ходов, по которым к вам цемент поступает? Нет ли какого-такого слова, от которого, как у вас скажут - так у нас задумаются? Нет ли у вас какого тайного закона? Ведь и не платят вам ничего, и не кормят вас совсем, а работаете вы от светлой зари до темной ночи?! - Отвечает гордый Мальчиш: - Есть у нас и Крепкое Слово и Великий Сухой Закон, но как бы вы, Шабашники, не старались, все равно вам его не выполнить! А больше я вам, проклятым шабашникам, ничего не скажу. Долго мучили Кибальчиша Шабашники, но вдруг нагрянула в Шабашку Ревизия, а вскоре погнала Шабашников Принимающая Организация за синие моря, за высокие горы, в комариные болота, в места не столь отдаленные. И с тех пор: идет пароход - кирпич Мальчишу! Идет поезд - цемент Мальчишу! Летит самолет - инструмент Мальчишу!, а идет Райштаб - салют Мальчишу!

 

Владимир Самонов

 

Байки ветерана.

 

Что Вам рассказать: главы из романа Михаила Алексеева "Александр Гончаров"? В стихах, минут на 40. Или про свое боевое прошлое в прозе. Про то, чего у Вас нет, а у нас было. Или, наоборот, - у нас не было, а у вас есть. Вот, мы, например, на первом курсе жили не на Гагарина 20, а на Мичурина 10, на четвертом этаже общежития Работников ЦАГИ. Нет, девушки первого курса, уже тогда жили в нашем, на будущий год общем физтеховском доме, ну а для нас, мужиков, устроили на этот год карантин.

Вот я сказал - мужиков, хотя какие мы тогда были мужики? Мальчишки. Я-то уж точно. Так вот, год, проведенный на Мичурина, стал для нас первой школой жизни, боевым крещением. Курс занимал полностью этаж. Система коридорная. Комнаты на четверых, а то и сколько поместится, холл в этом самом коридоре, - общий, телевизионная комната - общая, общие места общего, не трудно догадаться чего. Какая система - такая и жизнь. Частности почти не помню, общее - еще туда-сюда. Да и вообще, память нашего брата, ветерана, штука сложная, двоичная: здесь помню - 1, здесь нет - 0. Это у меня так, а другого - совершенно иной набор этих ноликов и единиц. Словом, адресация нарушена, но все же попробуем восстановить. Я вот помню, ходил с товарищем по коридору, заходил из комнаты в комнату с вопросом: твое любимое женское имя. Опросили почти всех. Знаете, кто победил? Ольга. Еще помнится, как в страшной давке, буквально сидя друг на друге, мы следили за перипетиями первых ледовых баталий между нашими и НХЛовцами, как первый раз вместе смотрели "Иронию судьбы". Или вот еще: появился у нас в комнатах пес, ну такой, совершенно дворянской породы. Мы ему имя дали, и отчество, и фамилию. Нет, не буду называть. Глупые мы тогда еще были: ну пришел препод, ну проверил санитарное состояние комнат, ну устроил разгон, ну а мы в отместку - собаку в честь него назвали. Глупость. Правду сказать, недолго тот пес у нас не прожил, видно, имя не понравилось. Не захотел он с нами дураками жить. Да и голодно было.

Вот пока я общее вспоминал, тут и частное на ум пришло, личное. У меня случилась беда. Перед самой весенней сессией я потерял зачетку. Нет зачетки - это ж все - конец. Она ж - честь, когда в обмен красный диплом получаешь, ум, если сдал без завалов, и совесть, если, у тебя ее отняли, чтобы неуд поставить и из института вышибить. Опечалился я страшно. Где мог оставить - ума не приложу. Всех друзей знакомых озадачил своей неприятностью, но все тщетно. И вот, проходит несколько дней, захожу я в общагу, задерживаюсь, как обычно, у почтового стеллажа, где по ячейкам были разложены так ожидаемые нами тогда конверты писем, е-мэйлов то всяких еще ведь не было. Захватив с собой пачку пришедшей мне и моим дружбанам корреспонденции, собираюсь уже подняться на свой этаж, как слышу за спиной женский голос: - Молодой человек, подождите, это вы зачетку потеряли? - Окликает меня тогдашний комендант этой общаги Эльмира Ованесовна, приятная маленькая женщина, армянской, а не кавказкой, как бы сейчас сказали, национальности. Я, конечно, ее тоже тогда на всякий случай проинформировал о своей беде. И правильно сделал!

-​ Кажется, Вашу (Вашу - это мою, значит) зачетку нашел Паша Матвеев, водитель восемнадцатого отделения.

-​ Да! А где он живет?

-​ В Триста двадцать первой.

-​ Спасибо Вам большое! - Окрыленный радостью, я уже было кинулся бежать к своему спасителю, но голос с приятным акцентом меня снова остановил:

-​ Куда Вы, молодой человек? Нет же его сейчас, он же работает, не в пример вам, на ответственной должности: возит руководство, возвращается поздно. Его в выходные можно только застать. И вот еще что. Вы не спешите, подумайте: как отблагодарить человека, ему приятное сделать.

-​ Как - отблагодарить? - задал я наивный до глупости вопрос.

-​ Вот я и говорю: подумайте!

-​ … А чего тут думать, - сказали более опытные по жизни друганы: - Купишь бутылку и - вперед!

-​ Бутылку чего?

-​ Водки, чего. На коньяк у тебя денег не хватит!

Легко сказать - купишь бутылку. Надо признаться, что пороха, то есть водки, я еще тогда и не нюхал даже. Более того, первый раз мне отец налил, сильно ударившего сначала в нос, а потом рикошетом в голову, шампанского - за удачу! - только перед моим первым самостоятельным шагом: отъездом в Москву на вступительные экзамены. Подходить к вино-водочному отелу в гастрономе я просто стеснялся. Так было, не вру!

-​ А, может быть, что-нибудь другое подарить? - в сомнениях спросил я.

-​ Можно Сивухина - первый том!

 

Что ж, делать нечего. Поплелся я ближайшим субботним утром в магазин. Долго выбирал, хотя это было делом совершенно напрасным: денег хватило только на "коленвал", так тогда называлась самая дешевая водка. Я сначала думал, что она так называется потому, что выпитое зелье тебя сначала на колени ставит, а потом с колен и валит (аллегорист или аллегатор, как правильно - не знаю, я еще тот тогда был). А оказалось все проще: буковки названия на этикетке были напечатаны не в одну линию, а с разбивочкой по вертикали, ну точно как коленца коленчатого вала. Ну вот, значит, с покупкой вернулся в общагу, собрался с духом, друзьям сообщил - если что, там… долго не вернусь (у нас с работягами отношения были непростыми). Пошел. Спустился этажом ниже, нашел нужную комнату в конце коридора. Стучу. Тишина. Снова стучу. Снова тишина. Ну, что, думаю, не судьба, может, и к лучшему… Отошел уже по гулкому и пустынному в полдень выходного дня коридору несколько шагов, вдруг слышу за спиной шум от вращения ключа в замочной скважине, скрип. Оглядываюсь: из-за нужной мне двери выглядывает чернявый парень постарше меня лет на 5 или 6:

-​ Эй, тебе чего?

-​ Вы, говорят, мою зачетку нашли…

-​ А, да, да - парень вышел, почесывая затылок, в коридор. Был он босым, а из одежды на нем была, похоже, только накинутая виде тоги римского патриция, простыня. Я еще подумал: неужели у них в комнатах душ есть, и они не спускаются помыться на первый этаж, или, того хуже, не ходят по этому делу, как мы иной раз, на Гагарина 20. Парень, казалось, был в замешательстве. Он стоял, почесываясь и поправляя, просвечиваемую насквозь светом, бьющим из торцевого окна, простынную накидку, явно туго соображая, что же ему со мной делать. Потом он обратил внимание на пакет в моих руках.

-​ Так, чего у тебя там? Ну, чего, принес то?

Я показал.

-​ Ой, - как горько произнес парень, приложившись руками к голове. Я уже присмотрелся к нему получше: вид его, конечно, был несколько помятый.

-​ Ой, бяда мне с вами, мальчики! - сказал он, шумно пропустив воздух через свои ноздри и сладко потягиваясь, - Лучше бы ты ящик пива принес!

Я уже собирался было повернуться, чтобы идти за пивом, но парень меня остановил:

- Да, ладно, черт с ним, заходи! - сказал он и гостеприимно толкнул передо мной дверь.

Когда я вошел, мне тут же захотелось выйти. Комната была такая же, как и у нас, стол под окном у торцевой стены, четыре койки вдоль боковых. Три постели застелены, а на четвертой, прикрывшись простыней, лежала молодая девушка.

-​ Я, наверное, не во время…

-​ Не, в натуре, тебе документ твой нужен или нет? Садись, же говорю, - сказал он, начиная сердиться.

-​ Это дружок мой, по делу,

- веско разъяснил он девушке без представлений. Он сел за стол, начал рыться в каких то бумагах, не оставив мне выбора: мне пришлось занять стул у изголовья кровати хлопавшей глазами крашеной блондинки моего примерно возраста. Наконец, в руках парня оказалась моя зачетка, я ее сразу узнал.

-​ Так, фамилия? Имя? Отчество? - Я робко ответил на эти строгие вопросы. - Ну, ладно, - сказал чернявый удовлетворенно, откладывая мою зачетку куда то себе за спину. - Доставай! - обратился он ко мне, и сразу же к подруге: - Ты водку будешь?

-​ Да ну ее, не хочу, - ответила та капризно.

Я сидел между ними с бутылкой на вытянутых руках.

-​ Ну, чего ты жмешься, Вован, давай разливай.

-​ Видете ли, я не пью. Спасибо вам большое, это вам от меня, - промямлил я тихо, выставляя бутылку на стол.

-​ Ты че, придуряешься? Мне че, больше всех надо что ли? Да мне это не надо, твои ж документы - не мои ж, тебе же вышку получать - не мне же, но так же не делают, надо же полюдски, как принято-положено, - с обидой причитал Павел, зубами надрывая язычок пробки и разливая прозрачную жидкость в стоявшие тут же на столе стаканы.

От сказанных слов мне стало стыдно, а от распространившегося запаха зеленого змия - дурно. Но отступать было некуда - впереди была сессия.

 

Как я добрался до своего этажа, не помню. Как меня встретили мои, тоже не помню. Но с Пашкой мы потом стали друзьями, работали вместе: он моего научного руководителя возил. Даже жили вместе, все в той же общаге, на Мичурина 10, но это уже после Гагарина 20 было. По возможности - он меня прямо к подъезду подвозил. А пришло время - и я его не раз выручал… и не только трешкой или пятеркой. Я ему про самолеты рассказывал, а он мне про девчонок. А потом я женился. А теперь я стою перед вами и думаю: годы идут, а главное остается. Физтех остается. ФАЛТ остается. Школа жизни.

 

Владимир Азарт =Владимир Самонов

Под нашими спортивными знаменами

(День физкультурника)

Над вами когда-нибудь смеялись десять тысяч  человек сразу и так, чтобы взахлеб и до слез? И чтоб вспомнить было не стыдно, а приятно. Со мной такое было. Нет, я не клоун, не выходил на «бис», не уходил под гром аплодисментов, не били мне в лицо лучи софитов, и занавес за мной не закрывался. Вообще-то, я программист. Случившись однажды, история эта живет подобно "иконке" на экране  компьютера. Представляете? Живет себе тихо и незаметно, пока рука Судьбы пальчиком Случая не пошевелит, а как пошевелит, так Память-мышка хвостиком нечаянно махнет, какую-то, даже мне неведомую клавишу, заденет - и "иконка" разворачивается в картину, можно даже сказать, в полотно. Полотно с размахом панорамы Микеланджело Антониони, но с цветами знамени сейчас уже всеми забытого Добровольного Спортивного Общества "Урожай": зеленым и желтым. 

Желтый  -  цвет лета.  Очень жаркого,  активно-солнечного, олимпийского лета, мало осознаваемого периода глубокого застоя. 

Зеленый - это цвет солдатской формы, которую я тогда надел единственный, надеюсь, - тьфу-тьфу-тьфу - раз, для того, чтобы, проведя два месяца на сборах, сдать там экзамены по военной подготовке и получить за это звание лейтенанта запаса.

Обычно, для истории важно содержание, но у этой главное - форма. Я и мои друзья (студенты одного из московских институтов, главными предметами в котором являются физика и математика), дослуживались до первых в своей жизни званий под Смоленском, в одном авиационном соединении. Наше пребывание здесь, как говорил замполит полка (человек словоохотливый и остроумный), явилось недоношенным плодом непрочного союза Министерства Обороны и Министерства Высшей Школы. Армия активно заявляла о себе, как о высшей школе жизни, а Высшая Школа уступала этому напору только на два месяца. Все понимали, что за два месяца солдатами не становятся, но изо дня в день мы ходили строем, запевая любимую строевую песню "Пусть бегут неуклюже...", отбывали по очереди наряды вне очереди, косили капониры, изучали матчасть (не часть речи, а часть самолета). Когда-то я мог с закрытыми глазами отыскать на огромном металлическом теле красы и гордости нашей тогдашней авиации заветный "крантик"- так называл эту штуку наш прапорщик по прозвищу Борман. Откроешь его - и прольется божественная жидкость, "массандра", антифриз, то есть противообледенительная жидкость, хорошо согревающая и веселящая при внутреннем употреблении личным составом... Больше я вам ничего не скажу - военная тайна. Продолжу главное. Возвращаясь с занятий или нарядов, мы культурно отдыхали от службы: откидывали пологи больших палаток, служивших нам кровом, загорали, перекидываясь в картишки, или играли в футбол прямо перед окнами штаба. Эта большая военная игра была нам не в тягость, но к концу второго месяца стала несколько надоедать, хотелось на волю, дни до "дембеля" считались нами уже так же тщательно, как если бы мы "оттрубили" обычные два года.
И вот в один из таких дней, будучи дежурным по учебному корпусу, после занятий я вернулся в расположение нашей роты позднее других. Вернувшись, обнаружил вместо обычной тишины заслуженного отдыха оживленную суету. Мои друзья выскакивали из палаток и, на ходу поправляя амуницию, бежали к огромному "Уралу" с закрытым брезентом кузовом, стоявшему неподалеку. Вскоре удалось выяснить, что отбирают 30 человек спортсменов, но куда повезут -  оставалось загадкой. Я подбежал к машине, когда отсчет был закончен: 29, 30. Наш взводный (Валентин) попытался остановить меня: - Ты куда? Полна уже коробочка, - но его сопротивление было сломлено: Да, ладно тебе, Валик, одним больше, одним меньше! - я кинулся на борт кузова, как Валерий Брумель на рекордную высоту. Перенося через дощатую планку свое легкое еще в те годы тело (по три килограмма на каждый год из всех прожитых мною лет), почувствовав, наверное, что лечу в историю, я улыбнулся своему веселому будущему. Друзья приняли меня в свои объятья как победителя.

Полтора месяца околоармейской жизни все-таки сказались. Словно завороженные мы тихо сидели на лавках и смотрели в незачехленный проем кузова, наблюдая как разворачивается ковровой дорожкой асфальтовое полотно с убегающими вдаль стежками телеграфных столбов, как стелятся по бокам салатовые скатерти еще не созревших хлебных полей, обрамленных узорчатой вышивкой деревьев, как блестит голубым атласом лента речушки, сначала безымянной, но через несколько секунд нареченной, позабытым уже сейчас именем с надписи на указателе. Пахло дымком местных сигарет, крылья брезентового полога изредка хлопали, как большие стертые ладони, выражая за нас тихий восторг удовлетворения зрелищем.
       
Ехали долго. Наконец, въехали в какой-то населенный пункт и вскоре остановились. Было слышно, как хлопнула дверь кабины, кто-то куда-то побежал, потом машина резко дернулась, развернулась, и водитель заглушил двигатель. Команды выходить не было. Я сидел у самого борта с краю, прямо перед глазами видел красную кирпичную стену и светлую мраморную доску со стихами:
 

"И еще доволен я,
Хоть смешна причина,
Что на свете есть моя
Станция Починок".

Высунув голову из кузова, я сначала подтвердил наше местоположение: "Вокзал.  Починок", - затем прочитал вслух текст под стихами о том, что А.Т. Твардовский здесь тогда-то учился. ''Ну и что же здесь смешного?" - спросил кто-то из товарищей. Вопрос был риторическим, но был таким недолго. Ответ уже зрел. Через некоторое время дверь кабины опять хлопнула, мотор завелся, и мы поехали, но недалеко, не выезжая за пределы городка, скоро остановились, и на этот раз сразу прозвучала команда: "Выходи строиться!"
Когда я спрыгнул на землю и, разгибая, истомленное долгим сидением тело поднял голову вверх, то первым посетившим меня чувством был испуг, вторым было слово, и слово было: "Воздух". Я его хотел крикнуть, но, видимо, от неожиданности увиденного, мои голосовые связки недостаточно точно выразили интонацию момента. "Да-а! Воздух - класс!" - засопел ноздрями рядом стоящий дружок. Однако, что не услышало ухо - увидел глаз. И вот уже все мы стоим, запрокинув головы. В синем чистом небе висел маленький зеленый, как будто игрушечный, самолетик, из него сыпались   черные   горошины,   которые   разворачивались и превращались в разноцветные лоскуты. Десант. Это был десант. Из охватившего всех оцепенения нас вывели повторная команда строиться и… аплодисменты. 

К моменту, когда наша группа, ожидая приказов, стояла построенная в две шеренги, массивное тело "Урала" отползло, недовольно фыркая, в сторону, занавес раскрылся, и наше положение в пространстве отчетливо определилось. Мы находились позади трибун небольшого, но почти полностью заполненного людьми стадиона. Трибуны были невысоки, но все же выше человеческого роста, их кольцо не было сплошным, и нам была хорошо видна часть футбольного поля с зеленой травой. Шла поверка, до моей фамилии дошли в тот момент, когда на поле выступала всадница на вороном коне. Конь был с белыми "чулочками", всадница в белых, обтягивающих крепкие ноги, лосинах, в черном фраке и в черном, как у трубочиста, цилиндре. Лицо девушки, было совсем не брюлловское: круглое, румяное, с озорными веселыми глазами. Смотрели те глаза на меня. Но тут пришла моя очередь крикнуть: Я! Вскоре поверка была закончена,  и мы пошли.

Боевую задачу нам разъяснил молодой лейтенант, замполит батальона, с глазами близко посаженными к переносице, как две его звездочки к голубой полоске на погоне. "Вы находитесь на стадионе города Починок (это мы уже знали). Сегодня здесь открывается Всесоюзная Спартакиада спортивного общества "Урожай". Руководство области обратилось к командованию нашего гарнизона за помощью, а командование доверило ее осуществление вам. Будете знаменосцами, пойдете в голове парада. Спортивную форму и знамена сейчас принесут. Начало торжественного марша через 40 минут. Парад будет снимать телевидение. Дело серьезное. Все ясно?" 
       
Поначалу было ясно все. В ожидании можно было покурить и подумать о том, что приятно ощущать себя избранным. На всю область мы оказались самыми спортивными (особенно я) солдатами с высоким идейно-политическим и интеллектуальным уровнем подготовки. "Вы из Москвы и служите недолго" - вот еще одна из причин, определивших выбор начальства. Наконец, принесли знамена - красивые разноцветные полотнища. Народ кинулся разбирать кому что нравится: "Спартак", "Динамо", "Буревестник", "ЦСКА", "Урожай", флаги республик, родов войск. Мне достался "Зенит". Вместе со знаменами принесли форму: белые трусы, белые майки, белые полукеды - все чистенькое и свежее. Но с этой то белизной и возникли проблемы.
       
Здесь придется сделать отступление не лирическое, а, скорее, теоретическое. Знаете ли Вы, что является законом армейской жизни? - Законом армейской жизни является: правильно, УСТАВ! Каковы основные положения УСТАВА? Основные положения УСТАВА есть: первое - подчинение командирам - верно, второе - дисциплина для всех - точно, третье... третье..., ну, третье - это единообразие во всем, - правильно! На первых двух принципах останавливаться здесь не будем, так как это вещи естественные и необходимые Армии, как государству - Конституция, Конституции - Президент, а Президенту - Дума, понимаешь. Силу же и преобразующее действие Единообразия поясним на примере. Даю вводную: сотня юных бойцов из веселой Москвы послужить под Смоленск прикатила. Что мы собой представляли тогда в целом? В целом - ничего. Кем мы были? Ноликами нестрижеными. А кем мы стали, когда каждого подвели под одну гребенку после чистилища солдатской бани? Мы стали боевым расчетом (раз, два,...29, 30,… 99,100), стали боевой единицей. Почему сумма стриженых ноликов дает единицу, а сумма нестриженых не дает? Оказывается, дело в Единообразии, дающем разнообразно-хаотичному внутреннему содержанию каждого индивидуума единую форму, простую и строгую. Наша форма была, ко всему прочему, уникальной, в гарнизоне в такой ходили только мы. Как ее сумели сохранить интенданты-каптерщики - останется загадкой навсегда, но факт остается фактом: мы надели форму образца 1943 года, и когда мы "шли по городу, по незнакомой улице", к нам подходили женщины, всучивали кто что мог: помидоры, хлеб, ягоды, молоко - уж больно вид у нас был трогательный, все были уверены, что мы снимаемся в кино про войну.
       
Галифе - очень удобная форма, скажу я вам. Внутренняя полость, изнанка, этого модного когда-то фасона, была одним сплошным карманом. Мы, физики-экспериментаторы, тщательно исследовали его объемно-емкостные свойства. Результаты говорят сами за себя: один курсант мог вынести все необходимое на троих в количестве, от которого мало не покажется, и при этом он мог стоять правофланговым и даже пройти, после некоторой тренировки, строевым шагом, приветствуя командира. Галифе - это только внешняя сторона дела, а в нашем случае, тела солдата. Принцип армейского единообразия вездесущ и всепроникающ. Что у нас было под галифе? Под ними у нас всех были солдатские кальсоны, прошу прощения за такие пикантные подробности. Все знают, что это такое? Хорошо. А я тогда надел их впервые. Белье, похоже, тоже образца 1943 г., было добротным, удобным, теплым и справно нам служило, до тех пор, пока мы не оказались вот на этом спортивном празднике. Здесь вышел конфликт между кальсонами и спортивными трусами. Вовка Михайлов, которого, видимо, за габариты, как у профессионалов из НХЛ, все звали  "Бостон" (ударение на первом слоге), приложил изящные белые трусики поверх своих сероватых кальсон и обратился к нашему "старшему": Ну, как, товарищ лейтенант, пойдет? - Тот долго соображал, в чем дело, но все же сообразил: - А без них можно? -  Без чего, без трусов? - Нет, без кальсон. - Сейчас попробуем. - Вовка быстро сначала разоблачился, а затем предстал во всей спортивной красе. Замполит повернул его направо, налево и кругом, заставил пройти строевым, присесть 10 и отжаться от пола 20 раз, а после всего заключил: - Нормально. Не видно ничего, переодевайтесь. - В раздевалке сразу стало весело и шумно. Приятно было стянуть с себя надоевшие сапоги, развернуть пропитанные потом портянки, сменить слишком теплые в такое жаркое лето гимнастерки на ослепительно белые легкие майки. Опять началась суета со знаменами. Уже выбегая на построение, я не обнаружил своего "Зенита", пришлось довольствоваться "Урожаем". Народу в парадной колонне собралось порядочно. Стадион подходил тыльной своей стороной вплотную к лесу, может быть, это был парк, но выглядел он достаточно дремуче. Построение шло на опушке среди сосен и елей на дорожке, засыпанной хвоей и шишками. Нам уже конкретно поставили задачу: - Идем в голове парада в шеренгу по четыре, дистанция между рядами два метра, равнение направо, правый локоть на уровне подбородка, левый кулак - на уровне пупка, проходим круг и встаем по центру поля, ясно? - Так точно! - Вольно, разойдись!

Разошлись надолго, что-то там не ладилось, или ждали кого. Некоторые наши успели раза по три "стрельнуть" покурить, самые смелые и заводные веселили девчонок-спортсменок в ярких купальниках, но большинство, среди которого находился и я, тихо переживало особенное внутреннее состояние. Похожее, наверное, чувство возникает, когда искупаешься нагишом среди бела дня в прохладных водах дикой реки, ощутив себя единственным сотворенным в этом мире человеком. Мы дремали в тени огромных елей, ветер гулял по опушке, приводя в трепет полотнища поставленных шалашиком знамен. 
       
Гром прогрохотал неожиданно и резко вместе с командой: Парад, становись! Все вскочили, толкаясь, построились, хрипло грянул оркестр, и колонна тронулась. Черная туча, как большой партизанский отряд, резко выскочила из-за леса и стала стремительно наползать на синее небо и белые облака, но убегающее на запад солнце ей было не доступно, и поэтому все дальнейшее происходило на фоне феерического, как мне сейчас кажется, освещения. Как только наша группа вступила на гаревую дорожку стадиона, ливанул дождь. Как из ведра, как из сотни брандспойтов сразу. А дальше, как в клипе (тогда мы слов-то таких не знали). У меня на глазах спортивная форма Бостона становится абсолютно прозрачной. Опустил глаза, вижу - бог ты мой! Команда взводного: ряды сомкнуть, знамена приспустить! - чуть запоздала (левый кулак и так уже на две ладошки ниже заданной высоты), но последующая - равнение направо! - заставляет повернуть голову и увидеть кровавые разводы на щеке товарища, зеленые струйки на собственном плече и локте, все еще остающемся на должном уровне. Догадка, что это сходит краска со знамен, приходит не сразу, вместе с ней, в тоже мгновение мозг выделяет какой-то рокот. Это не раскаты грома, это не вода под ногами пузырится, не знамена хлопают на ветру. Это хохот. Взгляд пробился сквозь призмы серебряных струй и сфокусировался на трибунах. Там очень много народу, очень. Кто-то под пестрыми зонтиками, кто-то пытается укрыться плащами, газетой, сумкой, но все с раскрытыми ртами, с закатывающимися глазами. Все хохочут взахлеб, до слез, до упаду. Смеются над нами, понятно! Очень много женщин, их звонкий смех выделяется, они себя не сдерживают. Я оглядываюсь и замечаю, что и мы все смеемся, все чумазые, разноцветные, голые, мокрые, но знамена никто ниже необходимого не опустил, некоторые, наоборот, вернули их на прежнюю высоту. Мы прошли на один круг больше. Не по сценарию, на бис. Для истории. Операторы сначала прекратили снимать, руки были заняты - держались за животы, но потом запечатлели наш круг почета; в эфир, я думаю, это не пошло. 

Память - штука двоичная: не помню - ноль, а помню - единица. У всех, кого коснулась эта история, теперь свое виденье событий, свой набор ноликов и единиц. Люди стареют медленнее компьютеров, но память их ненадежна, годы берут свое: адресация нарушается. Но ведь где-то на полке лежит эта пленка, а в ней такая массовка, так много смеха и молодости. Я бы с удовольствием ее посмотрел, сравнил  впечатления.

 

Владимир Азарт.

 

Тренер по жизни

Владимир Азарт

А.И. Полунину с благодарностью

 

       Старший брат вечером прилетел крестить своего годовалого племянника, уважив тем самым просьбу младшего:  - Ну, найди момент, очень мы хотим, чтобы ты крестным был, и мама тебя все ждет, не дождется. Сидели уже не первый час, сначала всей семьей за большим столом, потом братья остались вдвоем на кухне. Женщины, мать и жена брата, покинули их, уводя детей укладываться на боковую, а теперь, видимо, решили дать мужикам поговорить.  Времени у них было немного - две ночи и день. Привезенная из столицы бутылочка  была уже уговорена. Почали новую, местную - "Губернскую". 

Они были разными. Разница эта была большой не только по возрасту. Старший был высоким и худощавым, а младший - среднего роста и крепко сбитым. Старший был подвижным и даже несколько суетливым, когда нервничал, младший - с виду само степенство и спокойствие. Старший, окончив школу с медалью, уехал продолжать учение в Москву, а младший остался доволен и похвальной грамотой. Правда, пришло время - он тоже покинул отчий дом, но уехал учиться в соседний город, где его после первого курса призвали в армию. Из Афгана младшему пришлось вернуться и остаться в родных стенах, поддержать матушку, так как отца к тому времени уже не стало: сгорел батя в переживаниях за сына; у врачей, как водится, диагноз был другой - рак. 

       При всей видимой разнице и непохожести по отдельности, вместе братья подходили друг другу, как соседние частички одной большой семейной фотографии, разбитой на фрагменты, "паззлы", плотно соприкасаясь по очень замысловатому рисунку, очерченному жизнью. Действие силы кровного родства и обоюдного притяжения никогда не прерывалось, несмотря на расстояние в тысячу с лишним верст, их разделявшее, иногда сводя братьев вместе: то по поводу серьезных событий в семьях, то для совместных заработков, то просто в отпуск, что с приходом новых времен случалось редко. Было у них и еще одно общее по духу: будучи людьми, причастными когда-то в разной степени к спорту (опять же разному: старший любил бегать, но за неимением соответствующей секции, занимался лыжами, а младший увлекся боксом, а потом еще и мини-футболом), теперь они стали рьяными болельщиками, заразив этим своих домашних. Когда разговор перевалил за полночь, были уже обсуждены и резкий взлет "Крыльев", и футбольный бум в родном городе по поводу этого, и последние матчи сборной, на которые старший ходил вместе с сыном, а один раз даже уговорил пойти жену, футбол не любившую; ей понравилось.

- Слушай, а где сейчас Юрок, помнишь, в нашем доме жил в соседнем подъезде на пятом этаже?
- Посадили Юрка за криминал, рэкет.
- Ничего себе! Он же хорошим борцом был - все время что-то выигрывал или в призеры входил.
- Был да сплыл, его уже давно в другую сторону потянуло: в бои без правил.

- Да, дела… 
- Ты чего загрустил?
- Да, так… знаешь, как меня еще иногда друзья называют?
- ???
- Боёк. А знаешь, кто мне бойцовские качества первый привил?
- Отец, наверное.
- Ну, батя, конечно, тоже, но всё же руки к этому сначала Юрок приложил.
- Что-то я эту историю не помню,  расскажи!
- Мне лет десять было, а тебе, соответственно, два. Я думаю, что это матушка отца подговорила: отведи сына в секцию спортивную, а то он у нас уж больно робок, но только, чтоб по голове не били, не бокс чтобы. Приходим с батей на стадион, заходим в спортивный зал, а там как раз под одним баскетбольным кольцом канаты натянуты, груши висят и пацаны на скакалках скачут, а под другим кольцом маты расстелены, рядом с ними ватага мальчишек слушает высокого, широкоплечего человека в очках на резинке. Что-то он им сказал, и они, выстроившись гуськом, побежали вокруг зала. Отец подошел к очкастому, о чем-то с ним немного поговорил и меня подзывает.
- - Ну что, Владимир, хочешь борьбой заниматься?
- Можно…
- Ладно, сейчас поглядим. Мелконян! Иди сюда. – 

        Я обмер. Из головы бегущей сороконожки к нам устремился Юрок. Мой враг. Он года на три меня младше был -да?, почти на голову ниже, но во дворе я старался с ним не сталкиваться - ничего хорошего это не сулило. Смуглый, крепкий и юркий, как зверёк, и он всё время задирался.
- Так они же южане, они к нам после страшного землетрясения переехали, к родне - Юрок говорил.
- Точно! Ну, так вот - говорит этот, очки на резиночке, тренер, словом, - я тебя возьму, если его - и на Юрка показывает - на лопатки положишь, идёт?

          Я смотрю на отца, тот кивает: надо! - а у меня голова опускается и слёзы наворачиваются, была такая слабость.
 - Ну так что, не будешь бороться?
 -Бу-ду-у-у! 
- Тогда выходим на середину! Так, борьба у нас классическая, без подножек! Юрок, аккуратнее! - Юрок кивнул, улыбаясь, стал в стойку: лев готовится к прыжку.  - Начали! 

           Пыль взметнулась, я моргнуть не успел, а уже  лежу припечатанный на обе свои выпирающие лопатки (отец как-то спросил - это у тебя что, крылья, что ли растут?). - Встали! - командует тренер, - продолжим, или как? - смотрит вопросительно сначала на меня, потом на отца. Батя ко мне подбежал, отряхивает, волосы ерошит, по плечу прихлопывает, в ухо шепчет: - Ничего, ничего, Вовкин, вставай! - Продолжаем? - Да - ответил я тренеру сквозь слезы. Где-то на третий или четвертый раз моего падения я сильно разозлился. На себя, на гогочущих пацанов, на отца, который предложил безнадежным голосом: - Может, хватит? - на очкастого, который безучастно смотрел на мои слезы и только спрашивал: - Продолжаем? Вскоре он спрашивать перестал. Как заводной я вскакивал после очередной неудачной попытки, готовый противостоять моему сопернику снова. Я уже ни чего кроме этих черных наглых, мне казалось, глаз не видел, ничего не слышал кроме многоголосного счета своих поражений: шестнадцать! семнадцать! восемна… Я это число до сих пор помню! В восемнадцатой схватке я оказался сверху!  Как - сам не понял! Только услышал:  Туше! Всё закончили! - Юрок удивленно таращился на меня, кто-то крикнул: - Не правильно, он подножку ставил! - Но тренер отвел все протесты: - Всё по правилам, кончили с этим, продолжаем тренировку, ну-ка, еще три круга, все кроме Юрка. Юрок, сходи умойся! А ты, - обращаясь уже ко мне, - приходи в ближайшую среду к 18-00, идет? - Сил у меня не было даже на кивок, за меня ответил отец: - Он придет, в среду в 6 - придет. Вот так.
- А что-то я не помню у нас такого тренера по борьбе: высокого, в очках…
- А он недолго у нас секцию вел. Полгода не прошло, приходим как-то на тренировку, а нам говорят: всё занятий больше не будет! - Почему? - По кочану! Тренер уехал, другого пока нет. - Другого так и не нашлось, ребята разбрелись кто куда: кто в бокс, кто в хоккей, а мне не куда было; если честно, то больше всего мне нравилось на наших тренировках легкоатлетическая разминка, я, наверное, тогда это впервые осознал, что мне нравится бегать; но такой секции у нас не было.
- Это тогда Юрок в дзю-до ушел?
- Нет, это позже, даже не знаю когда, наверное, когда я в Москву уехал, потому что до этого мы вместе в одной дворовой команде в футбол играли, сдружились, кстати… Вот скажи, чего ему не хватило?
- Ума.
- Умными-то не рождаются, мы в детстве все в одной весовой категории были. Я был старше, но умнее не был. Думаю так: тренеры по спорту у него нормальные были, а вот по жизни таковых не оказалось. Я часто об этом размышлять стал. Тут недавно собирались курсом, юбилей выпуска праздновали - знаешь - я тебе по телефону говорил. На лекции в таком многочисленном составе редко ходили: больше чем полкурса пришло народу, преподавателей позвали. И встретил я там одного человека, которого давно знаю, давно не видел, но все время помнил… А познакомились так.

Я первокуром был, по физике-математике экзамены еще были впереди, а по физподготовке уже надо было нормы ГТО сдать. Все сдавали их в один день на самом большом в городе стадионе. Кто бы ты ни был: студент, рабочий, летчик-испытатель - приходи, когда хочешь, записывайся на любой вид и - скорее, дальше, больше! Народу полно: кто-то сдает, кто-то принимает, кто-то смотрит; знамена полощутся, музыка играет - просто праздник! Погода на удивление: октябрь, но тепло, солнечно. Я тогда впервые на этот стадион попал. Симпатичное такое сооружение, сталинской архитектуры. Центральные трибуны по краям обрамлены ротондами, ну, такие беседки  с колоннами. А еще запомнился запах: сильно хвоей пахло. Присмотрелся, вижу: стадион одним боком в настоящий сосновый бор выходит, потом оказалось, что это кусочек городского парка такой - просто нетронутый лес. С утра дождичек прошел - вот и благоухает. Записался я сразу на сто, длину, высоту и тыщу: чего, думаю, тянуть. Слышу, стартер сотки выкрикивает мою фамилию. На старт! Внимание! Марш! Прибежал третьим, но что меня поразило - не только старт с колодок и по выстрелу - круто! - так еще и хронометристы, я их секундантами называл, на каждой дорожке стояли. Финишировал - тебе уже через три секунды результат: 12 и 8. Нормально, для меня нормально - я ж в школе, без колодок и стартового пистолета, из 13-ти не выбегал. Только дух перевел, слышу на планку меня зовут, солидно так в матюгальник, в мегафон то есть: такой то, такой то, высота метр сорок, или сколько я там прыгал? - не помню, - первая попытка! Кричу: - готов! - и прямо с гаревой дорожки разбегаюсь, толкаюсь, а дальше, как у Высоцкого - "во рту опилки, слезы из-под век". Нет, слез не было, сбил - и ладно, в следующий раз возьму. Да и некогда мне переживать - уже на длину вызывают. Не успел даже разбег подобрать, положил только подвернувшийся камешек на место начала разгона, как учили, и - ходу! Доска толчковая хорошая там была, широкая и заметная, но с первого раза я на нее не попал - недоступ! Смотрю, как прыжок замеряют, стою отряхиваюсь - 5.10  - Нормальненько! И это с недоступом! Стало мне весело, азартно. А уже на вторую попытку в высоту зовут. Бегу. Прыгаю - есть!
- А каким вы тогда прыгали, фесбори?
-     Там ребята были нормальные - в трусах - они уже прыгали фесбори, а я - в выцветших трениках с вытянутыми коленками - и не перекатом даже, а ножницами обычными. Но, надо сказать, таких тоже было немало. Ну, так вот, скачу кузнечиком между двумя секторами, но тут состав очередного забега на тысячу метров объявляют. Человек двенадцать набралось, и я в том числе. Бегу на старт, прыжки бросил: норматив есть - и хватит. А бегать я всегда больше любил, и чем дальше - тем больше. Это от мамы, что ли пошло? Она же у нас чемпионкой области по лыжам среди девушек была, знаешь?
- Конечно.
-      Ну, что же, с места - в карьер. Я за спинами засиживаться никогда не любил, а тут, какая тактика? - все незнакомые, в общем, чуть подержался в группе и - вперед и с песней! Я, когда бегу и до финиша еще далеко, обязательно мотив какой-нибудь напеваю.  Я его не выбираю, он сам приходит на старте, под настроение, под дистанцию - не знаю как. Ту песню я запомнил: "…был час пик, бежали все куда-то…" - Леонтьев её пел. Когда я последнего обгонял, на первую дорожку выходя, одной ногой - случайно - в лужу попал, брызги все в него и ушли. У- ё! - слышу за спиной, прибавил - от греха. В начале второго круга, чувствую - "сажусь", слишком быстро, допрыгался! Начался терпеж. Мы, люди периферии, терпеть умеем, но терпи, не терпи, а ноги не бегут, и уже в спину уже дышат. И тут я слышу на предпоследнем  вираже: - Делай хилого, он сдох! - Зря это они. Силы меня почти оставили, но слух еще не отказал: я понял, что хилым поминали меня. Злость околоспортивная кнутом стеганула по спине: из виража вылетел, как камень из пращи, рванув что было духу. Очнулся от удара резкого запаха в ноздри. У бровки. За финишной чертой. Вокруг люди суетятся. Мне даже неловко стало.
- Какой я? - спрашиваю.
- Второй, - говорят.
- Да? Что-то я не помню никого впереди себя.
Обидно. Сижу, в себя прихожу. И тут подходит ко мне он:  такой невысокий, складный, с острым взглядом - и обращается на "вы".
- Как себя чувствуете?
- Ничего, нормально, спасибо.
- Бегом занимались раньше?
- Специально нет, так - за школу бегал.
- Приходите ко мне в секцию легкой атлетики.
- Не-а, не могу.
- Почему?
- Да я уже записан и занимаюсь.
- Чем же, если не секрет?
- Альпинизмом!
- Ну, вам для альпинизма атлетизма не хватает.
- А я легкий такой атлет.
- Да, я заметил, как вы тут Хлестаковым скакали.
- ??
- Ну, помните, в школе же проходили, Иван Александрович говаривал про себя: "легкость в мыслях необыкновенная!". У вас, видится мне, такая же в движениях. Вы мне верьте, я человек опытный и знающий свое дело, и людей способных замечаю по весьма малозаметным деталям.
- Каким, например?
- Ну, во-первых, по вашей "скачущей" походке, во-вторых, кроссовки у вас стоптаны показательно.
Я удивленно осмотрел подошвы своих стоптанных на один бок спортивных тапочек.
- Что тут можно понять?
- Знающий человек может. Ну, так что же, придете?
Не пошел я. В самом деле, очень мне нравилось в альпсекции. Впечатлили слайды из походов бывалых, гор-то я никогда не видел настоящих,  опять же ребята там подобрались душевные, веселые, на гитарах играющие. Романтики, словом. А потом, я же всегда был, ты ведь знаешь, человеком коллектива, друзья меня позвали - я пошел. И бегал там в удовольствие много на тренировках, как у нас здесь, дома, в "лыжке". Но с тренером этим я все же пересекся. 
Оказалось, что он у нас на факультете кафедрой физкультуры заведовал. Здорово нас гонял и в спортивном зале, и на дорожках институтского стадиончика, и даже в свободное от занятий время доставал. Наш первый курс жил в те времена отдельно от всего факультета, занимая целый этаж здания рабочей общаги.  Однажды появился у нас в комнатах, не знаю откуда, пес совершенно дворянской породы. Мы ему имя дали, и отчество, и фамилию. В честь нашего Физкультурника. Совсем глупыми тогда еще были: ну, пришел препод, ну, проверил санитарное состояние комнат, ну, устроил разгон, а мы в отместку - полкана приблудного в честь него назвали. Долго тот пес у нас не прожил, ушел - видно, имя не понравилось. Не захотел он с такими дураками жить, да и голодно было. А тренера, между прочим, звали как Хлестакова, только наоборот - Александр Иванович. И мы с ним подружились. Он все не оставлял попыток зазвать меня легкой атлетикой заниматься, но я все время чем-то другим увлекался, начав с альпинизма, который пришлось вскоре оставить, так как наука давалась мне поначалу очень тяжело. Я учился много, чуть ли не больше всех в читалке сидел, а сдавал - плохо, хуже своих друзей. Меня это злило. Я сидел над книгами еще больше. А результатов не было. Они пришли позже. И к этому Александр Иванович руку приложил.  Он меня накануне экзамена по диффурам буквально в шею из читалки выгонял:

- Хватит, Влад, сгоришь. Сегодня дискотека, иди попрыгай!
- Да, что Вы, Александр Иванович, какие танцы!
- Иди, говорю, приду проверю!

И приходил, с девушками нашими немногочисленными красиво танцевал, а потом подходил ко мне, подпирающему стенку, и говорил:

- Я сегодня дежурю в общежитии, у вас чайку не найдется в хозяйстве? Если зайду, не помешаю?

Вместе с ним и моими друзьями по комнате я пил грузинский байховый чай с коврижками из студенческой столовой, непринужденно разговаривая о чем-то интересном, а на утро сдавал эти чертовы диффуры на "хорошо". И хоть в секцию я не ходил, но как только где  какие соревнования - я всегда участвовал с удовольствием: за группу, курс, факультет, один раз даже за институт весенний кросс бежал. Мне очень нравилось ездить с командой на выездные старты, слушать, сидя на жестких скамьях в электричках, рассказы Иваныча. С учебой постепенно стало налаживаться, хотя я стал меньше уделять ей внимания, больше отдаваясь новым привязанностям: изготовлению и испытанию дельтаплана, работе на факультетском радио в команде с кодовым названием "Радикалы и сын", бальным танцам (больше болел за друзей), изготовлению каяков для водного слалома … Моя активность расходовалась мною на широком фронте моих же интересов. На пятом курсе затянуло на общественную работу. Я заведовал факультетской печатью, а именно -  газетой "Кассиопея". В газете подобралась тогда очень самобытная команда: ребята на курс младше меня писали удивительно веселые и живые тексты, а художниками  были дипломники-шестикурсники. Свобода выбора будущего раскрепостила их настолько, что они уже мало сдерживали полет своей изобретательной, надо сказать, фантазии. А я был выпускающим. То есть почти ничего не делал, но брал на себя ответственность. Ну и однажды, и даже не однажды, а не один, в общем, раз, взял на себя больше, чем смогли вынести более ответственные люди. Наша газета с тиражом один экземпляр в месяц, но при этом размером шесть метров на два, была не просто местом самовыражения студенчества, но РУПОРОМ и ОРГАНОМ - говорили мне сначала на закрытом заседании в кабинете декана мои старшие товарищи-педагоги, а потом и мои бывшие товарищи-студенты на общем собрании факультета по пункту регламента "личное дело…". На последнем собрании выступил Александр Иванович. Вступился. Защитил меня. Газету переименовали в "Андромеду". Набрали другую команду. А я же, ты знаешь,  - человек команды. Ушел из газеты.

И опять не в легкую атлетику, а актером в театр под названием "Группа товарищей << За бой>> (когда вслух произносили, то делали уточнение: "за" - отдельно). Ну, это увлечение меня завлекло надолго. Несколько лет подряд по вечерам я вместе с когда-то друзьями-однокурсниками, а теперь коллегами по работе, спешил в стены родного института, вновь приютившего нас на сцене актового зала. Мы были известной в городе труппой, выезжали даже с гастролями, но сначала всегда выступали на  родных подмостках. Иваныч приходил почти на все премьеры, кажется, ему нравились наши исключительно оригинальные детища, которые мы сами придумывали, писали, ставили, играли. Как-то раз, на первое апреля, мы демонстрировали абсолютный хит сезона: джаз-балет "Ревизор", на музыку многих известных авторов, а также собственного сочинения и исполнения:  - весь вечер за роялем "Комрад Пи"! - так мы звали нашего композитора Сашку Пиликало. Народу пришло полный зал - 500 человек. Я танцую партию Хлестакова, такой спортсмен-дистрофик, а мой товарищ и тезка Ухов - Мария Антоновна, кругленькая, ниже меня на голову,  в галошах альпиниста и штанишках-бриджах. Наш совместный танец заканчивался трюком, который я сам придумал: из стойки на руках падаю бревном со страшным грохотом на спину. Главное было не прогнуться, упасть плашмя, всем телом, а дальше быстренько вскочить и отпрыгать весело с Уховым за кулисы. На репетициях я этот "смертельный номер" проделывал раза четыре без проблем совершенно. Но на премьере сделать чисто не получилось. Когда после "аргентинского танго" вышел в стойку, весь вытянувшись в струнку, ноги вдруг повело, я почувствовал резкую боль в пояснице, покачнувшись,  удержался, кое- как выправился, бухнулся о пыльный пол сцены мене удачно, чем обычно, но зрителям показалось, что так и надо. Вставал я на ноги значительно медленнее, чем хотел, но тапер Сашка придержал ритм, играя на фоно "в живую", дав возможность мне спокойно отползти. За кулисами никто ничего не заметил, так как все следили за собой и своим делом: когда вступать, включать и прочее. Я повис на какой-то перекладине декораций. Сделал пару вращательных движений туловищем. Боль притупилась, позволив мне закончить выступление, после которого ее приглушила эйфория успеха. Прием был очень хорошим, видимо, получилось действительно смешно. Сразу после представления к нам на сцену стали заходить знакомые ребята поздравлять, хвалить и делать замечания. Вдруг кто-то взял меня за локоть, отводя в сторону. Это был Иваныч:
- Как спина? Я видел: ты надломился.
- Да с чего Вы взяли, Александр Иванович, это так было задумано, для хохмы.
- Не может быть, я видел, у тебя ноги ушли.
- Да нет, все в порядке!
Тут меня позвали, и я, извинившись, оставил зам декана (к тому времени Иваныч поднялся уже и по учебно-воспитательной лестнице) со своими сомнениями наедине. Больше в стенах института нам увидеться не пришлось, так как нашему театру вскоре дали собственное помещение. 

Встретились мы с ним через год или два на стадионе нашего первого знакомства. У меня родился Сережка. Здоровье его, помнишь, было неважнецким. Жил я уже в Москве, а работал на прежнем месте, далеко в Подмосковье. На дорогу уходила уйма времени, но очень уж нравилась работа, да и перспективы на будущее отдельное жилье, также не вызывали охоты к перемене мест. Мне нужны были отгулы. В нашей конторе существовало тогда три основных способа их заработать: либо бродишь по улицам вечернего города с красной повязкой на рукаве, либо перебираешь гнилье на овощной базе, либо защищаешь честь фирмы  в спортивных состязаниях. Последний способ, конечно, привлекал меня больше других, тем более что с капитаном нашей команды мы еще студентами вместе бегали; он меня в нее и позвал.  Так вот, сижу я на скамейке трибуны, согнувшись над шнурком настоящих "адидасовских" шиповок, единственных тогда на всю нашу бедную команду, переходящих из ног в ноги, от забега к забегу, от прыжков к метаниям. Сейчас будет мой черед покрасоваться. Вдруг слышу со спины до боли знакомый голос:
- Привет, Влад! Ты все еще бегаешь? Есть, значит, порох в пороховницах?
- Есть и ягоды в ягодицах! Ой, здравствуйте, Александр Иванович! 
- За "Науку" бежишь?
- Угу.
- Полторашку?
- Нет, круг.
- Да ты что?! Это ж не твоя дистанция.
- В интересах команды. У нас полторы Иван Дементьев бегает, я ему там не ровня, а здесь некому.
- А, теперь понятно. Он, по-моему, недавно кандидатом стал.
- Точно.
- С кем тренируешься?
- С лифтом, Александр Иванович. Новая метода. Моя лично. Живу я на 16-ом этаже, но на лифте только спускаюсь, а поднимаюсь всегда бегом, наперегонки с ним. 
- Ну, и кто кого? - спросил кто-то из заинтересовавшихся нашим разговором ребят.
- Если меньше трех раз остановится, то он меня, если больше - я его. Еще у меня есть один спаринг-партнер - автобус 642 маршрута. Я в 6-15 утра из подъезда выхожу - он как раз мимо меня и проезжает, но ему надо поворачивать на 90 градусов, потом скорость перед остановкой снижать, а я наискосок - и в двери.
- И интересно тебе так носиться?
- Интересно. В этом автобусе у заднего стекла женщина обычно красивая стоит, за ней и бегаю.
- Познакомился?
- Пока нет, боялся: неинтересно станет, когда заговорит, стимул пропадет, к соревнованиям не подготовлюсь как надо.
- Ну вот, сегодня пробежишь, а завтра и познакомишься.
- Не, завтра не смогу, у меня после круга неделю все тело болит.
- А спина тебя не тревожит? - вкрадчиво спросил Иваныч.
- Да нет, вроде, - уклонился я, - а что, должна?
- Не знаю, но, по-моему, ты тогда в "Ревизоре" надломился.
- Нет, Александр Иванович, все нормально. Ну, пойду я.
- Давай, удачи!
- Спасибо.
- Слушай, подожди! А что вы сейчас ставите?
- "Страсти по Кортасару".
- Приглашаешь?
- Конечно!
- Ну, все, беги готовься…

Потом мы с ним встретились уже в Москве, я тогда на улице Радио работал, и бежал, опаздывая,  к Курскому вокзалу, куда-то мне надо было по делам. А он, видимо, на Казакова спешил, там Институт Физкультуры находится, заметил, окликнул, и встретил как родного.
- Ну, как ты, Влад!
- Да бегаю, Александр Иванович.
- Неужели все-таки серьезно стал бегать?
- Да, нет, это я фигурально выразился. Я пока в науке, автоматизацией конструирования занимаюсь.
- Слушай, что-то у тебя походка изменилась, или спина болит?
- Да вот, иногда прихватывать стало в пояснице. Старые травмы.
- Ну, я помню, а ты все отнекивался, или что-то еще было?
- Да вроде, нет…
Разговор получился коротким, очень я тогда спешил, хотя мне самому приятна была эта встреча, хотелось его подробнее расспросить о новой работе: от товарища я слышал, что Иваныч теперь стал тренером легкоатлетической сборной России по выносливости. 

А в следующий раз я уже его имя услышал из приемника у себя на кухне. Александр Курашев по "Маяку" поздравлял "Заслуженного Тренера России" с 50-летием. Мне жутко приятно было, как будто меня поздравляли, я криком позвал жену, потом рассказал ей о нем, как вот тебе сейчас. И вот теперь, оказывается, кто-то его пригласил вместе с другими педагогами, с нами работавшими, на встречу курса…

- Вы с ума сошли, мальчишки! Три часа ночи! Младший, ты бы хоть пожалел старшего, он же с дороги, а дети завтра все равно в шесть проснутся и спать не дадут, и в церковь нам рано нужно. Ну-ка, кончайте свои разговоры, завтра продолжите. 

Это матушка, спавшая в ближней к кухне комнате со старшим внуком, проснувшись от громких разговоров, устроила разгон ночных посиделок.

Утром за завтраком, завершавшимся крепким чаем, матушка продолжала немножко сердиться:
- Ну, вот, не выспались, да и головы, наверняка, болят. И стоило так долго сидеть?
- Стоило, мам, стоило. Да что нам, здоровым мужикам, будет с… Старший установку мне давал.
- Ничего я не давал…
- Да, ладно, я же шучу. Так ты скажи, был на встрече тренер-то?
- Был. Я с ним минут сорок, наверное, проговорил.
- И что? Как он?
- Нормально, в сборной по-прежнему работает. Но он меня, по-моему, не узнал, не вспомнил, или с другим спутал. Таких, как я, у него ведь несколько сотен было…

 

Владимир Азарт.